(опыт путеводителя по Красноярску)
Автобусы, что едут по старому мосту через Енисей в западную половину города, попадают в небольшую петлю: квартал на восток, затем поворот на север, а потом на запад: на Бродвей. Дело было вечером, движение плотное. Ползли.
У окна сидела тетка типа торговка с веером, эффектным бюстом и пергидролем. Автобус потерял ход под окнами последнего местного банка, образцово советского билдинга, будто бы нарисованного серой пастой на листке в клеточку, и тетка, продолжая разговор, начала которого я не застал, размотала как бы задумчивую фразу.
— Вот.. На работе у меня постоянно кошек выбрасывают добрые люди. Возьмут, наиграются, а через месяц приносят.
— Я уже восемь кошек оттуда принесла. Такие котята хорошие..
— Отдаете кому? — удивилась кондукторша, как раз поспевшая к нам из дальнего конца.
— Ну, кому.. Себе забираю. У меня два дома.. в поселке и у друга. Одну дочке отдала. У племянника вот недавно кошка умерла в двадцать шесть лет, на год его старше была..
Свернули наконец в поперечную улицу, показались купола кафедрального собора, а значит снова светофор и стоп. Тетка размеренно обмахивается веером, молчит. Но рассказ не кончен и впереди поворот сюжета.
— Вот люди думают, что им это зло не отольется, что они вот так поступают и спокойно жить могут..
— Вот дочка маленькая была.. прибегает со двора.. плачет..
С этого места я старался изо всех сил не слышать рассказа, отвлекая себя разными делами и мыслями (типа подсчета машин впереди, сколько их отделяет наш автобус от ближайшей остановки или разглядывания парочки возле которой стою, а особенно татуировки на предплечье у мужчины: там, был изображен какой-то демон с кожистыми крылями, прижимающий к себе нагую женщину, и я пытался вспомнить — как будто я это знал — что такая наколка означает у уголовников: не то садист, не то насильник; мужичок был с виду смирный, хилый и, на глаз, провел в тех суровых учреждениях никак не меньше десятки: все пальцы в перстнях, волос жухлый, морда в гармошку).
— .. что же ты говорю делаешь-то, что ты творишь, Коля. А он мальчик соседский, лет ему двенадцать было, тринадцать ли. И он мне: «А что вы мне указываете! Я что хочу, то и делаю..» (она гундосо переразнила чужую речь, повив карикатурными всплесками тона):
В том самом банке, вспоминаю я, чтобы не слышать, мы женили нашего однокурсника (это вообще-то контора, там его папаша работал, и конечно по советскому обычаю у этого института или треста была своя столовая, там и банкет), и после танцев я там пытался увести в кусты какую=-то малышку «со стороны невесты» с крепкими ляжками под кожаным мини, а мой товарищ пьяный тоже в дым кричал: «Товарищи, внимание! Сейчас произойдет изнасилование!» Какое там изнасилование: чуть не вырубился там же в кустах..
— Не пройдет тебе это даром, Коля, попомни мои слова...
Малый в наколках перекинулся со своей подругой парой неслышных или неразличимых постороннему слов и отпил воды из бутылки. Я попытался, воспользовавшись моментом, разглядеть его татуированного демона: обнимает ли он женщину спереди или сзади? И снова подумал: может, и не насильник это вовсе: в те годы, когда он чалился, в тех кругах, где такие перстни бьют, это вроде бы не предмет для гордости. Может, жену убил? Убийство на почве ревности?
— ..и вот я уж не знаю, что там было.. посадили его..да .. и вот раз иду смотрю..
Уже почти получается не слышать, а остановка все ближе. Проползли мимо карминовый особняк купца Калюгина, приютивший закусочную полковника Сандерса, ажурный фасад фармацевтического училища, бывшего штаба революционеров, показался киоск-мороженое, где меняют деньги нищие из соборного сквера.
— красивый такой, молодой еще. Ты говорю, Коля? Я, тетя Аня..
Сидельцы умело делают вид, что им совсем не интересно, и даже в паузах не поднимают глаз на метроном-веер и пергидрольную одалиску.
— Коля, говорю, тебя хотя бы не опустили?
Автобус подкатывает к остановке и милосердно распахивает передо мной двери.
— «Дом быта», следующая «Площадь Революции»…
Автобусы, что едут по старому мосту через Енисей в западную половину города, попадают в небольшую петлю: квартал на восток, затем поворот на север, а потом на запад: на Бродвей. Дело было вечером, движение плотное. Ползли.
У окна сидела тетка типа торговка с веером, эффектным бюстом и пергидролем. Автобус потерял ход под окнами последнего местного банка, образцово советского билдинга, будто бы нарисованного серой пастой на листке в клеточку, и тетка, продолжая разговор, начала которого я не застал, размотала как бы задумчивую фразу.
— Вот.. На работе у меня постоянно кошек выбрасывают добрые люди. Возьмут, наиграются, а через месяц приносят.
— Я уже восемь кошек оттуда принесла. Такие котята хорошие..
— Отдаете кому? — удивилась кондукторша, как раз поспевшая к нам из дальнего конца.
— Ну, кому.. Себе забираю. У меня два дома.. в поселке и у друга. Одну дочке отдала. У племянника вот недавно кошка умерла в двадцать шесть лет, на год его старше была..
Свернули наконец в поперечную улицу, показались купола кафедрального собора, а значит снова светофор и стоп. Тетка размеренно обмахивается веером, молчит. Но рассказ не кончен и впереди поворот сюжета.
— Вот люди думают, что им это зло не отольется, что они вот так поступают и спокойно жить могут..
— Вот дочка маленькая была.. прибегает со двора.. плачет..
С этого места я старался изо всех сил не слышать рассказа, отвлекая себя разными делами и мыслями (типа подсчета машин впереди, сколько их отделяет наш автобус от ближайшей остановки или разглядывания парочки возле которой стою, а особенно татуировки на предплечье у мужчины: там, был изображен какой-то демон с кожистыми крылями, прижимающий к себе нагую женщину, и я пытался вспомнить — как будто я это знал — что такая наколка означает у уголовников: не то садист, не то насильник; мужичок был с виду смирный, хилый и, на глаз, провел в тех суровых учреждениях никак не меньше десятки: все пальцы в перстнях, волос жухлый, морда в гармошку).
— .. что же ты говорю делаешь-то, что ты творишь, Коля. А он мальчик соседский, лет ему двенадцать было, тринадцать ли. И он мне: «А что вы мне указываете! Я что хочу, то и делаю..» (она гундосо переразнила чужую речь, повив карикатурными всплесками тона):
В том самом банке, вспоминаю я, чтобы не слышать, мы женили нашего однокурсника (это вообще-то контора, там его папаша работал, и конечно по советскому обычаю у этого института или треста была своя столовая, там и банкет), и после танцев я там пытался увести в кусты какую=-то малышку «со стороны невесты» с крепкими ляжками под кожаным мини, а мой товарищ пьяный тоже в дым кричал: «Товарищи, внимание! Сейчас произойдет изнасилование!» Какое там изнасилование: чуть не вырубился там же в кустах..
— Не пройдет тебе это даром, Коля, попомни мои слова...
Малый в наколках перекинулся со своей подругой парой неслышных или неразличимых постороннему слов и отпил воды из бутылки. Я попытался, воспользовавшись моментом, разглядеть его татуированного демона: обнимает ли он женщину спереди или сзади? И снова подумал: может, и не насильник это вовсе: в те годы, когда он чалился, в тех кругах, где такие перстни бьют, это вроде бы не предмет для гордости. Может, жену убил? Убийство на почве ревности?
— ..и вот я уж не знаю, что там было.. посадили его..да .. и вот раз иду смотрю..
Уже почти получается не слышать, а остановка все ближе. Проползли мимо карминовый особняк купца Калюгина, приютивший закусочную полковника Сандерса, ажурный фасад фармацевтического училища, бывшего штаба революционеров, показался киоск-мороженое, где меняют деньги нищие из соборного сквера.
— красивый такой, молодой еще. Ты говорю, Коля? Я, тетя Аня..
Сидельцы умело делают вид, что им совсем не интересно, и даже в паузах не поднимают глаз на метроном-веер и пергидрольную одалиску.
— Коля, говорю, тебя хотя бы не опустили?
Автобус подкатывает к остановке и милосердно распахивает передо мной двери.
— «Дом быта», следующая «Площадь Революции»…
